На экране бессонницы я вижу лица, бесконечно,
По кап… кап… капле срывающиеся на сахарные кубики…
Пятнадцать лет плавятся года, покрытые липкой паутиной. В 1994 году некто приоткрыл дверцу, ведущую в странное и пугающее место: его сны. Он совершил небольшую прогулку по заросшей тропинке, ведущей от (или, возможно, к) этой двери, но что-то встревожило его в шорохе травы и неправильной игре солнечных лучей в просветах листьев. Он услышал чуждую музыку и чуждые мысли проникли в него… С трудом вернувшись, человек захлопнул дверцу и подпер ее старым платяным шкафом. Но не забыл о ней. Спустя несколько лет он вернется к этой дверце и распахнет ее, едва не сорвав с петель, но речь не о том.
Сейчас человек берет в руки гитару и то, что он успел услышать и запомнить, – поцелуй, запечатленный на магнитную ленту.
Не то, чтобы лучший… особый альбом Tiamat. Он не лучше, и не хуже остального их творчества. Его просто не с чем сравнить. С чем ты можешь сравнить сон?
Никто не смог толком сказать, ЧТО из себя представляет музыкальная составляющая «Wildhoney». И я не смогу, пожалуй. Этот релиз не может быть подвергнут унизительной процедуре навешивания ярлыков: Doom, Death, Psychodelic… Риффинг, драмминг, гроул — просто слова, не имеющие здесь смысла. Да и зачем говорить вместо того, кто сам расскажет все?
…
Магнитная лента медленно, но неумолимо движется. Слушай…
Властелин комнаты не спит этой ночью. Он вспоминает о том, как обманчивы вещи. Как нектар любви превращается в горькую, дурно пахнущую слизь, прилипшую к стенкам котла, в котором когда-то кипел дикий мед. Властелин комнаты оплакивает ушедшее, и слезы его стекают по щекам расплавленными серебряными пулями. Слезы срываются и разбиваются о каменный пол, брызги их въедаются в поверхность и питают дремлющие там, глубоко внутри, семена клаустрофобии. Всходы не заставляют себя ждать, дерево, вскормленное слезами и кровью, разрастается, заполняет собой все пространство, не оставляя места своему создателю, загоняет его в угол, лозы обвиваются вокруг его шеи и… Уже отрешенный взгляд навечно задерживается на серебряной ложке, небрежно брошенной на поднос с тараканами, поданными со сливками.
Он видит…
Вирус человечества дождется, что его носитель применит новую сыворотку и излечится от него. Возможно, это произойдет тогда, когда даже обычное (чистое звездное небо, свободное от светового загрязнения мегаполисов; пение соловья ранним утром, не заглушаемое клаксонами и заводскими сиренами; стремительный бег гепарда, не сдерживаемый стенками вольера; реки, в которых рыба не гибнет от химикатов), «благодаря» человечеству, станет редким… И, исцелившись, старик-планета встанет с инвалидного кресла, в которое его определил род людской, и по Его воле дождь прольется на почву, изнывающую от жажды, и каждому семени будет дарован буйный рост, за исключением одного – семени человеческого.
…
Разрезать небо солнечным ножом и пройти в образовавшийся проем, усыпанный мириадами глаз ночи. Держать звезды на вытянутых руках, и смотреть, как они мерцают по твоей воле. Раствориться в дожде…
…
С потоками апрельского ливня, он вернулся к той, что превратит дикий мед в яд, но пока еще спит в неведении и покое. Своим появлением он нарушает порядок вещей ее мира, и она срывается вниз, к мерно и басовито тикающим часам пробуждения… Он исправляется, и бережно ловит ее на свои ладони, словно снежинку. Багряный свет утреннего солнца просачивается сквозь его ладони, его будущая боль сладко потягивается во сне и снова сворачивается калачиком на них. Он шепчет ей: «Снюсь ли я тебе?..»
Но солнечный свет уже режет его глаза, и дрема утекает сквозь пальцы, словно горячий песок, нагретый карманным солнцем.
И если ты обнаружишь на морском песке две раковины, лежащие рядом друг с другом, не разлучай их: кто знает, быть может, там, в странном и пугающем, но таком притягательном, месте, где звон колокольчиков растворяется в дыхании семи морей, одной из них снится, что она – это ты.